|
|
Жёлтые звёзды под Бухенвальдом
(По неписаной традиции мировой романистики в подобном месте почему-то заведено сгустить краски в описании окружающей среды для того, чтобы создать напряженную и даже зловеще-угрожающую aтмосферу, в которую будет погружен дальнейший эпизод романа. Подобный прием, идущий от внешнего к внутреннему по нарастающей, как бы логически подводит читателя к наивысшей, кульминационной точке повествования. Ничего подобного у нас не произойдет. Не произойдет потому, что невероятная правда предлагаемого читателю отрывка романа такова, что автор не считает нужным прибегать к каким-то дополнительным художественным приемам для пущей эмоциональной выразительности.)
Итак, вторая мировая война. 1943 год. Зима. Концлагерь Дахау. Вечер. Два охранника вводят в комнату начальника лагеря избитую в кровь девушку.
Комендант: Фамилия?
Девушка: Гольдберг.
Комендант: Еврейка?
Девушка: Да.
Комендант: Где твоя семья?
Девушка: Вы, ублюдки, расстреляли ее в Бабьем Яру.
Эсэсовец бьет девушку палкой наотмашь в живот. Женя падает. Ее поднимают и окатывают водой. Комендант заводит патефон. Звучит музыка Моцарта. Комендант подходит к девушке и смотрит ей в глаза. Она не отводит глаз. Комендант бьет её кулаком по лицу. Затем подходит к окну и долго смотрит в небо. Улыбка кривит его губы.
— Ну что, еврейка, хочешь жить? — Он вновь стоит перед ней, поглаживая кобуру пистолета.
— Не хочу, — едва слышно отвечает она, харкая ошметками крови и выбитых зубов в сторону палача.
Комендант бьет ее сапогом в живот и делает знак охранникам, рыча:
— «Пальчики» сделайте этой еврейской свинье, «пальчики»!
Девушку поднимают. Подонки просовывают ее тонкие пальцы между косяком и дверью и медленно начинают давить на ручку. Женя кричит, но этот крик никому не слышен, кроме Бога. Комендант переворачивает пластинку. Палачи берут вторую руку жертвы, но визгливый голос начальника останавливает их. Ее подводят к столу и бросают на стул.
И вдруг происходит невероятное. Комендант спрашивает ее, что такое украинский борщ и как его готовят. Путаясь в лохмотьях истерзанного полусознания и едва улавливая связь вопроса с тем, что происходит здесь, сейчас, она что-то бормочет в полубреду, в полузабытьи о капусте, мясе, картошке и еще о чем-то. На излёте последних сил она хрипит презрительное палачам, что-то вроде того, что никогда подонкам не есть украинского борща, но сокрушительный удар опрокидывает ее на пол. Дальше она ничего не помнит.
И наступило утро следующего дня, утро обычного ада. Эсэсовцы выгнали всех заключенных из бараков во внутренний двор лагеря. Окруженная пулеметными вышками и колючей проволокой, огромнейшая масса живых скелетов, облаченных в полосатые, черно-белые одежды, в эти промозглые на зимнем ветру минуты представляла собой жуткое зрелище тупой безысходности и безнадежности. Смерть для большинства из них казалась единственным и желаемым избавлением от невыносимых страданий.
По сигналу верховного Инквизитора Дахау четверо узников вынесли и поставили на снег большую, деревянную бадью, в которой находился... украинский борщ. Затем вышли десять эсэсовцев, держа на коротких поводках немецких овчарок. Не кормленные целый день накануне, свирепые псы рвались изо всех сил к долгожданной еде. Когда нетерпение собак достигло наивысшего напряжения, их спустили с поводков. И в ту же секунду, толкая прикладами в спину, два фашиста вывели из караулки голую Евгению Гольдберг. Избитая, истерзанная в кровь, с распухшим сине-лиловым лицом, с переломанными пальцами, она, седая девчонка, шагнула в сторону бадьи и рычащей стаи. Она знала, что если она не исполнит приказ Инквизитора и не начнет есть борщ с овчарками, то ее и еще двести узников тут же расстреляют. За свою жизнь она не боялась. Лучше быть разорванной на куски голодными псами, чем дальше так мучаться. Но убиения двухсот людей она не могла взять на душу. И она двинулась навстречу смерти. Молилась ли она Богу, взывала ли она к духу расстрелянной в Бабьем Яру родни, она не помнила. Она просто шла и все.
Собаки, натасканные на растерзание любого узника лагеря смерти, голодные и свирепые, при виде этой одинокой, беззащитной и окровавленной девушки, поджав хвосты, отступили от бадьи. Они уселись вокруг нее, задрали морды в промозглое небо и протяжно завыли, как их далекие предки, волки. Они выли на невидимое солнце, и крупные слезы катились по их мордам. Горячие слезы псов попали в залежалый снег, прожигая его до земли. Что-то неподвластное человеческому объяснению было в этом протяжном и жутком вое. Нет, это был уже не вой, а какой-то всемирный плач — рыдание преображенной живой материи, идущий из таинственной точки исчезнувших тысячелетий, в которой существовало единство всего живого под звездами. Рыдала сама праматерия, нарушая и корёжа все известные классические законы эволюции. И палачи не выдержали подобного преображения зверей. Они не могли допустить, что есть или может быть что-то выше на земле, чем их рационализм и железная воля. И тогда они расстреляли в упор всех собак поодиночке. Огромная масса заключенных молчала. А Женя, припав к корыту, как маленький звереныш, глотала и глотала холодное варево, имя которому было «украинский борщ».
В квинтах и терциях бледные альты,
Древний псалом книгочея.
Желтые звезды над Бухенвальдом,
Фрейлехс танцуют евреи.
Самый веселый праздник на свете,
Веточка дыма в конверте,
Фрейлехс танцуют евреи планеты
Над амбразурами смерти.
Ржавая кровь на озябших одеждах.
Талес. Свеча и дорога.
Пепел и пламя. Любовь и надежда
Над бесконечным Исходом.
Пурим сегодня. Вчера и вовеки.
Да не иссякнется жито.
В метагалактиках тесячелетий
Скрипочка плачет Давида.
Илья Клейнер. 2004
