|
|
От еврейской радости можно повеситься
...Космический полог медленно ползет в сторону, и вот она, Евгения Гольдберг, вновь видит себя маленькой девчонкой, возвращающейся с субботней молитвы домой в окружении семьи в тот далекий вечер. Папа держит ее на руках. Они вступают на мост. На тёмном бархате небесной сферы горят чистые звезды. Можно протянуть руку, и любая из них окажется в ладошке. Она так и делает: собирает звезды и бросает их людям. Все смеются. Папа улыбается. Все ближе и ближе пылающие фонари. На одном из них сидит слепой старик и играет на скрипке. Почему он влез на столб и как он там держится, она не знает. Но он сидит. А возможно, и парит в разноцветном круге горящего фонаря. Огромные бабочки, стрекозы и мотыльки образуют вокруг взлохмаченной головы старика праздничный венец хоровод. В изумрудных кущах деревьев гремят соловьи. Терпкий запах жасмина и роз пьянит сознание, где-то далеко-далеко гремит колодезная цепь, надрывно кричит петух. Девочка жалобно просит отца задержаться на мосту. Ей никогда еще в жизни не было так хорошо. Но слишком поздно. Мама торопит всех домой. Женя прижимается к отцу. Сквозь дрему она слышит его тихие слова: «Неужели ты не видишь, ребенок разговаривает с Богом»?
Пушистая дремота смежает ее ресницы, и она мягко проваливается в сон.
— Мусенька, проснись, тебя спрашивают два человека.
— Марик склоняется над матерью и целует ее в щеку.
— Скажи, что я сейчас буду, — еще не отойдя отосна, бормочет мать.
Не прошло и десяти минут, как Евгения Гольдберг спустилась по скрипучей лестнице на первый этаж.
— Здравствуйте, молодые люди. Кто вы?
Давид и Илья представились.
— Марик, приготовь кофе. Прошу к столу, и чувствуйте себя, как дома.
Уже с первых минут общения между всеми установилась та атмосфера дружелюбия
и простоты, которая возникает между добрыми людьми. По странное дело, чем
внимательнее старая женщина вглядывалась в лицо Давида, тем более какое-то
скрытое волнение охватывало ее. Что-то неуловимо знакомое было в его
чертах. Где и когда она могла видеть этого человека? Ответ не приходил. И в
то же время выражение его глаз, поза, жесты, какая-то скрытая интонация в
голосе все более и более свидетельствовали о том, что этот человек ей
знаком. Наконец, не выдержав, она напрямую спросила Давида:
— Извините меня, старую, но, напомните мне вашу фамилию? Залман?
Она закрыла глаза. «Залман, Залман, О Господи, не может быть, неужели этот красивый и сильный молодой человек родственник того знаменитого на весь Староконстантинов ребе Залмана, меламеда Залмана, у которого в хедере учился ее отец Пинхас и которому тот приходился двоюродным братом? Не выдержав больше напора обуревающих мыслей, она напрямую спросила об этом Давида.
Давид поперхнулся. Ватрушка застыла в его руке.
— Авраам Залман — мой дед.
— Господи праведный! Воистину, пути Твои неисповедимы. Дезинька, родной, так ведь ты мой племянник.
Иди сюда, мой зисер, дай я тебя обниму. Марик, что ты встал, как шлимазл? Ася, закрой рот и открой глаза: перед вами, дети, ваш брат.
Что тут началось: все бросились обнимать и целовать друг друга. Давид бережно поднял на руки тетю Женю и плавно закружился с ней по комнате. Она прижалась к его груди и закрыла глаза, как тогда, на мощных руках отца в том далеком детстве, на том сказочном мосту в Староконстантинове.
Сцена семейного счастья вызвала в памяти Ильи картину Репина «Не ждали». Но у того неожиданное появление незнакомого человека вызвало гамму сложнейших переживаний — и растерянность, и удивление, и даже испуг. Здесь же, в этой большом еврейском семействе, появление родного человека было воспринято безоговорочно как внезапная и всеобщая радость.
Илья знал, что когда прирастают роднёй — ангелы на небесах улыбаются. Но так сказать про еврейскую семью — это почти ничего не сказать. Родовая, кровная сопричастность друг другу — да, узнавание себя в другом — да, гордое чувство осознания того, что ты не так одинок под солнцем — да. Но Илье не дано было знать, что все же высшая радость любого еврея оттого, что «в его полку прибыло», — не здесь, а там, в мистическом обетовании его космической души. Почему? Да просто потому, что для вечно гонимого, уничтожаемого и презираемого всеми народа любое восполнение своего присутствия на земле — это прежде всего духовное исполнение Божественного Договора. Вот почему ни у кого в мире радость и горе, смех и слезы так близко не соприкасаются друг с другом, как у евреев. Вот почему жизненное пространство и кратковременное пребывание в нем человека наиболее остро, взволнованно и драматично выражено именно в Пятикнижии Ветхого Завета. Не потому ли теория относительности, имеющая дело с пространством и временем, могла возникнуть и оформиться в сознании именно Альберта Эйнштейна, поскольку ее глубинные корни восходят в основание религиозного сознания еврейского народа? Может быть, по этой же причине и философия Бергсона, и учение Маймонида, и произведения Шолом-Алейхема, и психоанализ Зигмунда Фрейда, и гениальные предсказания Нострадамуса, и многое, многое подобное из сего рода — арии одной и той же бессмертной мелодии еврейского сердца?
— Дети мои, сегодня у нас большой праздник. Асенька, Валя, Марик, несите все на стол: фаршированную щуку, кнейдлах, цимес, штрудл, мою вишневую наливку.
Евгения Гольдберг, как ветхозаветная Дебора, забыв про годы и болячки, помолодевшая почти на три тысячи лет, отдавала распоряжения, помогала расставлять приборы на столе, кому-то звонила, куда-то убегала и вновь возвращалась, при этом не забывая подергать Давида за ухо, украдкой смахивая счастливые слезы. Одним словом, она была, как прежде, царицей своего большого семейства.
Весь день приходили какие-то люди, приносили подарки, фрукты, вино, пели песни, плясали, плакали и все поздравляли хозяйку дома и друг друга. Со стороны можно было подумать, что именно у каждого сегодня на сердце его и только его праздник и что именно на него персонально свалилась такая радость. Тетя Женя и Давид несколько раз скрывались ото всех, и в уединении старая женщина расспрашивала Давида о его жизни, родителях, рассказывала ему о своей, делилась мыслями о прожитых годах в Америке. Уединившись в очередной раз и узнав от племянника основную цель его пребывания в Штатах, она вышла на несколько минут в соседнюю комнату. Вернувшись, она передала Давиду потертый кожаный кейс.
— Что это, тетушка? — удивленно спросил он.
— А ты открой.
Ее большие серые глаза тревожно смотрели на него. Давид не стал упрашивать себя дважды. То, что он увидел, заставило замереть его сердце. Это могло быть все, что угодно, но только не «Дневник Розенберга». Но это был действительно «Дневник» палача.
— Возьми его, Дэзик. Теперь он твой. Как ты поступишь с ним — решать тебе. Единственная просьба, не держи его у себя долго дома. Люди должны узнать еще одну правду о войне, какой бы жестокой она ни была.
В этот день он и Илья узнали о жизни евреев, приехавших на постоянное место жительства, такое, о чем они и не догадывались раньше. Например, что ностальгия первой волны эмиграции практически ничего общего не имела с ностальгией тех людей, которые покинули Советский Союз в последнюю треть двадцатого столетия. У тех, первых эмигрантов тоска по родине выстраивалась на невозможности уже никогда в жизни увидеть степной василек, закат или восход солнца над дальней речкой, прощальное курлыканье журавлей, улетающих в теплые края. Они знали, что никогда не вернутся назад и никогда не соберутся единым семейством в праздничные и горестные дни, не придут на могилы предков. Здесь разрыв с отечеством, каким бы оно ни было жестоким по отношению к каждому из них, был окончательным. Назад дороги не было. Все, конец, заглушка, тупик. То, о чем грезилось там, у себя на родине, здесь, на чужбине утрачивало свою душевную перспективу. Обретенная новая действительность закольцовывалась вокруг судьбы одной личности. Прямая, волнистая и трепещущая линия еврейской мечты о лучшей доле принимала форму бетонированного круга. Был ли выход из этого круга? Был. Один-единственный — мечта о лучшей жизни не для себя, но для своих детей и внуков. Вот на этом стыке призрачной мечты и суровой действительности выстаивалась ностальгия первой и даже второй волны еврейской эмиграции.
Новая, последняя волна эмиграции в целом утратила этот духовный порыв в будущее. Заполучить сегодня, сейчас по полной программе плоды западной цивилизации стало ее основной центробежной силой. Сегодня внутреннее «я», его более счастливое и свободное устроение в мире, чем там, у себя, на исконной родине, стало главной причиной эмиграции. Нет, конечно же, нет, мысли и мечты о лучшей жизни для своих детей не покидали и не покидают ни одного еврея, попавшего в Штаты. Но все-таки главным героем, главным объектом внимания становится эгоустроение в новых условиях. Акценты как будто и остались, но их вектор кардинально сместился и внутренне изменился. Крайний индивидуализм настоящего постепенно вытеснил коллективный социум прошлого. Теперь глагол «иметь» стал выше глагола «быть», теперь неопределенное будущее время уступило место настоящему времени, его конкретному, реальному содержанию.
Отсюда традиционная еврейская набожность все дальше и дальше отодвигается на периферию души, принимая на выходе чисто ритуальные формы. За те дни и месяцы, которые Давид провел в Штатах еще до встречи с тетей, ему показалось, а возможно так и было на самом деле, что религиозность прибывших сюда евреев из Советского Союза носит какой-то орнаментально-декоративный характер. А с другой стороны, откуда было взять подлинную религиозную наполненность тем, кто был воспитан в стране поголовного атеизма и марксистско-ленинской идеологии?
Еще Давид отметил для себя, что последнюю волну эмиграции можно было с полным основанием назвать вольной миграцией. Евреи все больше и больше начинали не эмигрировать, а именно мигрировать с одного места земного шара в другое, напоминая стаи перелетных птиц.
Оторванные от родных корней, они парили над миром в поисках нового пристанища и, сделав очередной привал, пускались в новые перелеты в поисках клочка земного благополучия. Народная русская пословица «где родился, там и сгодился» была не про них. Давид не стал говорить тете о сделанном открытии, чтобы ее не огорчить. Но ему почудилось, а возможно так и было на самом деле, что существует какая-то сокрытая закономерность, и даже закон, который звучит примерно так: место рождения человека и место смерти его должно быть одним и тем же, ибо оно определено Богом. Если человек пренебрегает данным законом, становится рабом своего или чужого своеволия — значит, рано или поздно он становится узником воспоминаний о прошлом. Вот тогда эта печальная «мадам Ностальгия» входит в него, поглощает, и никакая логика, какой бы она ни была разумной, не в состоянии объяснить невыносимую тоску по родовым гнездовьям, обычаям и друзьям. Ибо есть какой-то сверхсмысловой, логически не покрываемый слой единородного бытия, восходящий к Адаму и Еве. И этот затонувший островок на дне сердечного озера не подвластен никакому надругательству, искажению, его нельзя затоптать сапогами варвара, его не заслюнявить сладострастными обещаниями. Можно лишь только предположить, что когда-нибудь в далеком грядущем, когда земля станет единым духовным домом для всего человечества, ностальгия исчезнет, как рудиментарная форма индивидуальной привязанности к родовым гнездам и национальным кровотокам. Но и тогда, если подобное допустить, что в высшей степени сомнительно, все-таки останется та первобытная память печаль всемирного сердца человеческого о своем Ветхозаветном шалаше.
«И дым отечества нам сладок и приятен...». Ах, Александр Сергеевич, Александр Сергеевич, какому дыму отечества соизволили вы умиляться? Печалится и грустит сегодня наш человек там, за бугром, не о столбике дыма над отечеством, а скорее и пуще всего над пеплом его. А по правде говоря, так даже и не над пеплом самим, а над тем, что осталось под ним: гарантированный оклад, тринадцатая зарплата, отпуска, бесплатное медицинское обслуживание, образование, колбаса за два двадцать и бутылка водки за два восемьдесят семь. Одним словом, современные мигранты ностальгируют по привычному, устоявшемуся миру социалистической казармы, в которой режим жизни был строг и одномерен, как геометрия могил на кладбище.
— Племянничек, о чем ты задумался? Не надо грустить. Смотри, какой у нас сегодня праздник. Лучше пригласи свою тетку на танец.
Евгения Гольдберг схватила Давида за руку и увлекла его в большую комнату. Все родные и гости принялись лихо отплясывать «Семь сорок». Постепенно бравурный ритм перешел в плавный вальс Арама Хачатуряна из «Маскарада». Ася виртуозно импровизировала за пианино, вплетая одну мелодию мира в другую, создавая чудесный кишмиш ритмической гармонии. Но нужно было видеть саму Евгению Гольдберг, что и как она выделывала.
— Нет, я больше не могу. Дайте обморок, со мной во да, — жалобно простонала она, тяжело опускаясь в мягкое кресло.
— Валюта, зятек, ты желаешь, чтобы я тебе что-то сказала? Отойди от стакана. На почве пьянства хорошо растет только печень и уменьшается то, чего тебе не надо. Тебе это надо?
— Изя, не делай топ ногой на бабушку, которая тебя ест и пьет.
— Марик, почему ты кошку кормишь фаршмаком? Ей что, делать нечего? Нет, я не могу, это какой-то сумасшедший дом.
— Мусенька, успокойся, это не фаршмак, а фрикадельки.
— Илюша, не сиди, как истукан. Встань и посмотри, как на тебя смотрит Эсфирь. Не надо ей делать ночь. Запомни, милый, женщина говорит одно, а думает другое. Когда она говорит: «Иди отсюда», — она думает: «Идиот, сюда!».
— Бабушка, — захныкал Изя, кладя ей на колени раскрытую тетрадь. — Тебя вызывает в школу учительница.
— А что ей надо из-под меня, внучек? — ласково теребя курчавую головку мальчика, спрашивает Евгения Гольдберг.
— Она жалуется на меня маме, что я плохо знаю правила сложения.
— Изенька, майн ингеле, запомни и передай своей учительнице, что Пушкин был двоечником, Эйнштейн — второгодником, а Ньютона выгнали из школы за неспособность к обучению. Ты хочешь быть Эйнштейном?
— Кто принес в дом этот гамбургер? Я что, уже такая старая, что не могу приготовить своим любимым детям настоящую пищу?
— Тетя Женя, родная, любимая и неповторимая. Готов отдать пол-царства я за мисочку борща!
Скрестив руки на груди, Давид встал в позу Наполеона. В доме наступила звенящая тишина. Он не мог знать, что борщ готовился в этой семье всего лишь два раза в год: на день рождения самой хозяйки и в Судный День.
Ася подошла к матери и что-то тихо стала ей шептать, изредка поглядывая в сторону Давида.
— Хорошо, доченька. Я все понимаю. Пожалуйста, не волнуйся. Обещаю, плакать не буду.
Илья Клейнер. 2004
