|
|
Волшебный мост из детства
Евгения Гольдберг давно уже не спала. Отяжелевшие за ночь тучи, гонимые теплым ветром Атлантики, бросали крупные капли дождя на асфальт, небольшие островки чахоточных газонов, на черные скелеты деревьев, на весь тот бетонно-каменный мир, который застыл в своей отчужденной самости в квадратном форма те заплаканного окна. Она лежала маленькая, седая, в центре вселенной, напоминая собой древний свиток молитвенного текста, чьи выцветшие письмена читали самих себя. Нет, она не роптала и не жаловалась на судьбу, ибо жаловаться на судьбу — это все равно, что жаловаться на Бога. Она избежала смерти в годы фашизма, она трудилась, как ломовая лошадь, она вырастила и выучила детей, она была как тысячи и миллионы людей, ничем не хуже и не лучше. Грешила ли она? Да. Как и всякий человек. Но грех ее никогда не выходил далеко за рамки патриархальной морали. Во всяком случае, ни одного подлого поступка она не совершила. Каялась ли она? Да. И не только на Йом Кипур. Стена Плача давным-давно стояла в ее груди. Не сразу эта стена выстраивалась. В детстве, если ее или ее родителей кто-нибудь обижал, она заползала на топчан, зарывалась головой в матрац, набитый душистой соломой, и горько плакала. Она просила Боженьку наказать обидчиков, при этом не забывая испросить, чтобы бабушка Цыля готовила хотя бы один раз в месяц "харосет", а не только на пасхальный Седер. Но жизнь, увы, вместо харосета почти ежедневно преподносила "хазерет".
Много воды утекло с тех пор. И вот сейчас, лежа на обломке своего восьмидесятилетия, она почему-то вспомнила себя и то далекое время, когда она босиком, в заштопанном и перезаштопанном платье, мчалась по деревянному мосту. Тогда этот огромный, горбатый мост, обрамленный с двух сторон кружевными, резными перилами, казался ей каким-то сказочным существом, соединяющим собой два мира. Мост этот был выстроен еще при жизни князей Запотоцких — польских зажиточных шляхтичей, которые с конца XVIII века владели здесь великолепным замком. От этого замка остались одни полуразрушенные стены, мрачные легенды и красивые гобелены, которые ткали — кто бы вы думали? — а вот и не угадали — монахи. Между прочим, слава о староконстантиновских гобеленах шла по всей Европе, как, впрочем, и о самой Староконстантиновке. Да, да, именно из этого маленького, провинциального местечка вышли большие люди, известные всему миру музыканты, врачи, богословы, ученые, артисты. Здесь родилась даже бабушка Ленина, Бланк, которая не ведала, что сделает с Россией ее внучок. Да будет ей земля пухом.
Вбежав на самую высокую часть моста, где стояли два фонаря с разноцветными стеклами, она, разметав руки в стороны, кружилась, пытаясь взлететь в небо, пока не шлепалась на попку. Отдышавшись, подходила к перилам и долго смотрела вдаль. Она знала, что внизу, с одной стороны, откуда она прибежала на мост, жили самые бедные люди на земле, грязные, оборванные, вечно голодные лудильщики, мусорщики, хойзереры, шамесы, менялы, сапожники, кузнецы, воры и картежники. От них почему-то пахло чесноком и перегаром, а в глазах всегда стояла неутолимая тоска по миске борща.
Но зато там, наверху, жили богатые и приличные люди. На горе стоял большой дом адвоката Фишбейна. Из раскрытых окон этого дома часто по воскресным летним вечерам разносилась по всей округе чудесная музыка, которую исполняли местные и приглашенные клейзмеры. Чуть-чуть левее — усадьба Розенблата, самого известного богача в городке. Еще левее — двухэтажный особняк с мезонином директора местной гимназии Гершензона. А если провести прямую направо, то можно было разглядеть за кущами деревьев крышу из красной черепицы, под которой проживала семья главного раввина, всеми уважаемого и почитаемого Лейбы Менахема.
Господи, да что говорить: там, на другом берегу была совсем иная жизнь, недостижимая и волшебная, на которую можно было взглянуть с этого моста. Вот почему староконстантиновский мост ее детства был не только местом, где прогуливался богатый и разночинный люд, где совершались свдебные и не только свадебные сделки и обсуждались самые последние новости Киева, Житомира и Славутича. Здесь, на этом сказочном мосту, можно было встретить и узнать то, что ни за какие коврижки нельзя было узнать там, внизу, проживая в извечной грязи и бедности.
И неважно, что по этому мосту проезжал на скрипучей телеге золотарь, дабы вывалить нечистоты богатых людей на другом берегу. Но зато надо было видеть залитую лунным светом понуро бредущую кобылку, дремлющего старика Иосифа, покачивающееся ведро на длинном шесте, опущенном в бочку, закрытую дерюгой. В такие минуты казалось, что это был уже не всеми презираемый вонючий старик, а сам Боженька, усыпанный золотой пыльцой небес, везущий на своей бриллиантовой кобыле все горести и печали своего многострадального народа. Фантастический эффект неземной красоты особенно усиливался тогда, когда шел весенний или летний дождь, а на небе вспыхивала акварельная радуга. Тогда мост издалека казался проекцией небесного коромысла, а маленькая фигурка дремлющего Иосифа стано вилась золотым отражением невидимого солнца.
Здесь, на этом мосту, она играла в салки с Двойрой и Хайкой, здесь, когда ее маленькие груди налились упругим соком, ее впервые поцеловал долговязый Яшка — черноокий красавец из ешибота. Да мало ли что было здесь...
Важно было другое, что этот мост из ее детства, соединяющий два полюса, два мира, с годами превратился в высшую космическую метафору, в некую связь всего живого, реального, земного и того таинственного, которое обитало уже за его невидимыми перилами.
Но почему-то в последние годы Евгения Гольдберг все чаще видела одну и ту же картину, возможно, сотканную из множества других картинок и фрагментов, соединенных в единое целое, когда время отбрасывает что-то лишнее и запечатлевает главное. Сегодня она чувствовала, как никогда ранее, что все то, что раньше было мелким, преходящим, незначительным, вроде солнечных зайчиков на утренней росе, вымытых глиняных полов, запаха навоза, начищенной песком керосиновой лампы, блеска медной посуды в слабом мерцании пасхальных свечей, сегодня, на излете жизни, вдруг приобрело удивительно глубокий смысл и значение. Она вся погружалась в эту далекую картинку, и тогда время отступало, скукоживалось до взволнованного интервала между выдохом и вдохом, оставляя место одному бескрайнему пространству, в котором неумолимая память помещала ее существо в те границы детского обитания, где ему было так первобытно легко и беззаботно. В такие мгновения она становилась бессмертной и счастливой.
Когда ее отец Пинхас стал раввином, вся семья перебралась на высокий берег, по другую сторону моста. Тайное стало явным. Случилось это в день ее рождения, Девятого Ава — в день разрушения Храма, день поста и траура. Правду говорят в народе: нет счастья без горя. Она помнит, как отец поднял ее на руки, чтобы она могла поцеловать мезузу — коробочку, прибитую к дверному косяку синагоги, в которой хранился пергамент с отрывками из Писания. Ее лицо до сих пор хранит прохладное прикосновение талеса, спускающегося большими белоснежными складками с головы отца. Она тонула в этих складках и тихонько смеялась. Смеялась не только потому, что ей было хорошо сидеть на сильных руках родителя, но и оттого, что цицес щекотали ее щеки и плечи. Затем она с сестрами и мамой поднялась на балкон, на женскую половину синагоги, откуда хорошо было видно, что происходило внизу. Горели свечи, старики, мужчины и мальчики раскачивались взад и вперед, склонившись над древними книгами Священного Писания. У Восточной стены, где в шкафах хранились свитки Торы и библейские книги, упав на колени, монотонно шептал пергаментными губами молитву местный цадик.
Море голов в ермолках, седые и черные бороды, горящие глаза, росписи по стенам и потолку, изображающие золотые листья и кисти винограда, каких-то удивительных по красоте рыб, травы, плоды, орнаментальная вязь Ветхозаветных строчек, хрустальные люстры — все это навсегда вошло в сердце маленькой девочки.
Особенно ей запомнился момент, когда высокий голос кантора, как будто рожденный в прозрачных водах Иордана, впитавший в себя соль Мертвого моря, перекрученный жарким дыханием хамсина, несущегося из Аравийской пустыни, нет, не запел, а безутешно и горько зарыдал, вобрав в себя всю боль и страдание всемирного еврейства. Конечно, тогда, по малолетству своему, она не могла в полной мере осознать и принять своим маленьким сердцем трагическую красоту происходящего, но когда хор и все находящиеся в синагоге подхватили одинокий голос кантора и грянули "Слушай, Израиль, Господь наш един...", она попыталась заплакать, как плакали остальные, но слезы почему-то не хотели капать. Тогда, отвернувшись, она тайком послюнила пальчик и провела им по щекам. Зачем? Чтобы все видели, что и она умеет страдать, как взрослые. Но укоризненный взгляд маминых глаз заставил ее покраснеть.
Что может знать ребенок о покаянии, пребывая в безмятежном пространстве своего ангелоподобного состояния? Ничего. Поскольку грехи еще не прорезались и не взошли. А брать на себя чужие грехи она не могла — не вызрела душа. Но зато понарошку, как наивный заем детского сердца у будущего, она могла "погоревать", "пострадать" как бы взаправду, копируя взрослых. И тем не менее в тот далекий летний вечер она все-таки прикоснулась кончиками распахнутых ресниц к подлинному страданию и просветлению своего народа. Она ощутила впервые причастие покаянием.
Став взрослой, Евгения Гольдберг поняла, что покаяние есть на самом деле таинство, как святой дар неба, без очистительного и светозарного огня которого невозможно внутреннее преобразование. Не напоказ, не в угоду установившейся традиции, не ради внешнего прижатия своего плеча к другому: смотрите, мол, на меня, я, как все вы, но только через самоограничение, через всепрощение и искреннее, глубинное раскаяние возможно настоящее покаяние. Ежедневно надо стирать грязь на нашем стекле, чтобы глаз Божий видел нас чистыми и обновленными. Ибо что есть покаяние, как не слезы, капающие на нас сверху?
Ах, память, память... Ты как огромное морское чудовище, облепленное драгоценными ракушками и моллюсками воспоминаний, все чаще и чаще выползаешь на прибрежные камни современности и, тяжело кашляя и вздыхая, неотрывно смотришь куда-то в прошлое.
Память, память? Не есть ли ты знание прожитого, сокрытое до поры и времени в прозрачном мешке отшумевших годин?
А может быть, ты — волшебный оберег, добрый хранитель каждого человека на земле, его реанимобиль, "скорая помощь"? Но тогда почему, когда нам бывает трудно и даже невыносимо, мы зачастую не используем свой оберег?
А может быть, память — это цветной, сентиментальный сериал, когда мы сегодня тот или иной кадр исчезнувшей жизни желаем увидеть не таким, каким он был на самом деле, но таким, каким он кажется нам сегодня. Но тогда не есть ли память — мираж, туман уходящей жизни, густой замес правды и вымысла? Конечно же, память — это импрессионизм души в границах сурового реализма современности.
Илья Клейнер. 2004
