Пятая дочь раввина

А в это время в небольшом и уютном городке Олбани, находящемся примерно в четырехстах километрах от Нью-Йорка, в своей комнате лежала старая женщина Евгения Гольдберг, пятая дочь раввина Пинхаса, расстрелянного фашистами в Бабьем Яру. Она давно уже не спала, и всякие разные мысли одолевали ее сознание. Например, она до конца не могла осознать, почему она дала согласие на склоне лет бросить большую квартиру в центре Харькова, своих друзей, могилы предков и перебраться на постоянное место жительства в чужую и далекую страну. Небольшой пенсии вроде бы хватало на ее скромную жизнь, да и дети, слава Богу, заботились о ней. Жажда новизны жизни? Чушь. Романтика чувств давно осталась в прошлом. Может быть, чувство личной ответственности за все происходящее в ее семье? Пожалуй, да. Но отчасти. Поскольку после смерти мужа решение семейных проблем полностью перешли к детям и, главным образом, к ее сыну Марку. Конечно же, родовой коллективизм, идущий еще от старозаветных времен, был присущ ей на генетическом уровне, когда все евреи, вне зависимости от возраста и личных особенностей, в минуту наивысшей внешней опасности вставали плечом к плечу и уходили в новые земли от своих поработителей. Существовала ли над ней и ее семьей такая опасность после того, что сделал Гитлер с евреями в годы войны? Да, существовала. Пусть в скрытой форме, но угроза быть однажды уничтоженной или изгнанной никогда не покидала ее. Система, в которой она прожила более 60 лет, никогда не могла гарантировать ни ей, ни ее детям право на жизнь. В частности, все тот же антисемитизм, присущий социализму как одно из самых диких проявлений его античеловеческой природы. Она даже сделала для себя открытие: в России всегда существовал и будет существовать антисемитизм. Даже тогда, когда в ней не будет ни одного еврея, антисемитизм останется. В скрытой, запрятанной форме, но останется. В свое время ее отец дал ему название «гипотетический антисемитизм». Потрясающее явление: больного нет, а температура держится.

Ей припомнился эпизод. Незадолго до отъезда сюда, возвращаясь с покупками из магазина, она стала свидетелем того, как двое соседских малышей, Миша и Ваня, носящие, кстати, еврейские имена, но еще не подозревающие об этом, играя в песочнице во дворе, вдруг что-то не поделили меж собой. Один другому крикнул: «Ах, ты жидовская рожа!».

Конечно же, извечная вера еврейского сердца, что завтра будет чуть-чуть лучше, чем сегодня, ни на минуту не оставляла ее. Ну, может быть, не завтра, но через месяц, через год, через десять лет, а возможно, и после ее смерти, где-то там, в неопределенном будущем, это лучшее обязательно должно наступить. Для нее эта вера была такой же реальностью, как маца на Песах или свеча в субботний вечер. Поэтому, когда вся ее семья села на белый пароход, отплывающий в сторону мечты, она не могла остаться на этом берегу. И еще. (Вот это «еще», вот этот непроговариваемый довесок ко всей очевидной логичности или нелогичности принятого решения о переезде, пожалуй, и был главным, стержневым в ее действительно героическом поступке.) Она не только чувствовала, но твердо знала, что для своих детей она была тем корневым стволом, без которого они не могли обойтись. Ей ничего не надо было говорить. Она просто должна была быть среди них. Вот и все. При этом она прекрасно понимала, что ей достаточно было произнести всего лишь одно слово «нет», и никто не двинулся бы с места. Никто. Но могла ли она встать поперек ржавым шлагбаумом на пути летящего поезда? Нет. И она сказал «да». И расцвело дерево, и запели птицы в его ветвях, и все пили вино и пели песни. И она тоже пела песни и пила вино! Когда же все уснули, она молилась Богу и плакала.

Сбылось ли то, о чем грезилось там, у себя на родине? И да и нет. Как посмотреть. Но, по большому счету, конечно же, да. Не приехав в Штаты и не сделав здесь своевременно сложнейшую операцию, которая была просто невозможна в Харькове, неизвестно, была бы жива ее дочь Ася. Правда, на операцию потребовались большие деньги. Помог сын. И вот теперь, о счастье, ее дочь вновь хорошо слышит, теперь она снова дает уроки игры на фортепиано, и ученики ее начинают занимать призовые места на ведущих музыкальных конкурсах Америки и Европы. Слава о ее педагогическом мастерстве скоро стала достоянием широкой музыкальной общественности. Если там, в Москве, на традиционных конкурсах имени П.И. Чайковского имена всех лауреатов были, как правило, известны еще до того, как руки конкурсантов коснулись клавиш инструмента, то здесь подобное было просто невозможно. Да, в их доме еще нет хорошего, дорогого рояля. Но талант и педагогическое мастерство ее дочери делают свое дело. Сегодня, когда в Америке говорят, что тот или другой ученик прошел школу Аси Гольдберг, это звучит вполне авторитетно.

Не все хорошо складывается у мужа Аси, Валентина. Но опять-таки, с какой стороны посмотреть. Если там, в Харькове, он был одним из ведущих инженеров-электронщиков на закрытом предприятии и получал достаточно большое жалование, то здесь он вынужден временно работать таксистом, а по утрам подметать дворы. Зато здесь никто не скажет ему «жидовская рожа», никто не упрекнет в том, что он занимается малоквалифицированным трудом. Здесь вообще мало кого интересует, чем занимается человек, ибо здесь не человек для работы, а работа для человека. Валентин это хорошо понимает, и у него нет по этому поводу никаких комплексов.

(Для любого еврея «дорога» есть трагический, почти метафизический смысл его обетования. Еврейская дорога — это нестираемое, пожизненное клеймо, это кровоточащее тавро на страницах библейской истории до последнего вздоха ее последнего представителя на земле. Извечные гонения лишь за одно то, что ты принадлежишь этому маленькому и гордому племени изгоев, включили в пространство судьбы этого народа дорогу, как главный символ его поиска лучшей доли. Вот почему, например, вся еврейская мелодия так печальна и протяжна, вот почему в ней так много слез и стонов. Но еще важнее для еврея «совланут», т.е. терпение в перенесении всех тягот и невзгод, которые выпадут на этой дороге.)

Пройдя войну, ГУЛаг и коммуналку,
За тридевять земель от русской стороны,
Стоял старик в расстегнутой фуфайке
У белой-белой, как и он, стены.

Стоял старик красивый и суровый,
Орлиным профилем чеканя окаём,
И на его груди звезда Героя
Горела ослепительным огнем.

Лиловый диск на пепельной орбите
— Ультрамарин теней на плоскости белил.
А он, не зная слова на иврите,
О чем-то с Иеговой говорил.

Он говорил, и Бог к нему явился.
Почти такой, как он. Почти, но не двойник.
И обнял Бог его и помолился,
И выпили они по кружке на двоих.

— Закусывай, — советовал Всевышний.
В ответ ему старик: Ты не гони, постой...
А Бог ему опять: Беды не вышло б...
Старик Ему: Не выйдет. Я — с Тобой!

Они друг другу души изливали.
Про небеса один, все о земле другой.
Два старика друг друга понимали
Пред той Стеной, омытою слезой.

— Что главное? — спросил старик у Бога.
— Любовь, религия, надежда или труд?
— И Бог ответил: Главное — Дорога,
Дорога главное и... Совланут.

Ей почему-то вспомнился анекдот. Конец 80-х годов. Старый еврей на собрании. Его спрашивают сосед: «Рабинович, что это вы все время бубните себе под нос и загибаете пальцы?». Рабинович поднял грустные глаза в потолок и через несколько секунд задумчиво ответил: «Что я делаю? Хорошо, я сейчас скажу, если вы так настаиваете. Слушайте сюда. Были древние евреи и фараоны. Фараоны исчезли, евреи остались. Потом были крестоносцы и евреи. Крестоносцы канули в лету, евреи остались. Затем были Гитлер и Сталин. Они ушли, евреи остались. Что мы имеем сегодня? Сегодня есть коммунисты и евреи. Одним словом, мы вышли в финал».

Больше всего она радовалась за судьбу сына. Марик успешно, с первого захода сдал «тойфел», подтвердил свою прежнюю аттестацию ученого в области классической математики. Сегодня он профессор, преподает в университете, довольно бегло говорит по-английски, женат, имеет двух маленьких детей от второй жены. И в быту у него не так все плохо: построил шестикомнатный коттедж с двумя ванными, большой кухней, гараж, имеет две машины. Как говорится, много ли нужно бедному еврею? Всего лишь ломтик белого хлеба с красной икрой. Но каждый день, а не только по великим праздникам. И Марик имел этот ломтик хлеба с икрой.

Радовало ее и то, что сын принял иудаизм, к которому пробирался долгие годы. Мать приветствовала его окончательный выбор. Когда она видела, как он каждую неделю отправляется в местную синагогу, чтобы делом помогать еврейской общине, она тихо радовалась. За долгие годы она пришла к твердому убеждению, что любое доброе дело содержит час Великого Ответа. Ей только хотелось одного, чтобы ее дети творили это добро без тайного умысла в угоду личной гордыни. Она никогда не принимала то добро, которое было результатом выверки ума и личного расчета. Конечно, здесь очень многое зависело от тонкости настройки сердечного инструмента.

Ей никогда в жизни не пришлось узнать, что находится за тем, едва видимым поворотом, ибо ее земная линия судьбы была прочерчена вождями социализма. Теперь все изменилось, и это изменение порой страшило ее. Она боялась, как бы ее дети, вырвавшиеся из закрытой, полуголодной системы зла, не переели бы здешней свободы. Она знала, что от переедания всегда случается запор или понос. В зависимости от особенностей каждого. Ее сознание еще смутно различало саму свободу от возможности быть свободными. Именно эта граница между действительностью и мыслями об этой действительности представлялась ей настолько зыбкой, что иногда у нее просто опускались руки и она надолго уходила в себя, принимая все случившееся с ее семьей, как необоримый рок. Она видела, как что-то менялось в ее детях: они становились более рациональными, деловыми. Каждый новый день у них начинался с подсчета на калькуляторе: сколько нужно потратить на проезд, питание, оплату по телефонным счетам и муниципальным уведомлениям. Она понимала, что новый мир диктует свои правила жизни. Все так. Но слишком уж эти правила жестоки и сухи, несмотря на всю необозримость игрового поля, заключенного в них. И все-таки дети не утратили здесь былой сердечности и всякий раз делились с ней своими мыслями, сомнениями. Будто от ее участия в их делах могло что-то измениться. Но было приятно ощущать, что ее мнение играло какую-то, пусть не значительную (а в действительности — напротив, определяющую) роль в их судьбе.

Она уже погрузилась в кратковременный сон, когда скрипнула дверь и на пороге появился Марк.
— Мама, может, я и полный идиот, но я тебе коечто сейчас расскажу.
— Хорошо, пусть не полный, а лишь наполовину.

Что ты хочешь?
— Мамуля, не язвите.

Марк нежно обнял мать за плечи, чмокнул в щеку и, присев на край кровати, вдруг произнес как-то отстраненно:
— Мне кажется, что я нащупал разгадку тайны спида.
— И ты пришел с этим ко мне в такую рань? Нет, ты действительно полный идиот. И потом, скажи мне, при чем здесь ты, математик?

— А при том, что все ученые мира в поисках разгадки спида исходили из традиционных представлений, накопленных в области вирусологии. Но только математика позволила мне подойти к этой проблеме со стороны построения стереометрической модели белка. Я все больше и больше убеждаюсь, что его содержание лежит на стыке живой и неживой материи. Именно в этой пограничной зоне заключена вся дьявольская природа данного сюрприза.

— Марэлэ, ингэлэ майнс, не пудри мозги своей бедной маме.

Марик замолчал. Мать почувствовала его затруднение и первой пришла на помощь.

— Сынок, скажи, что тебя натолкнуло на это открытие? Только, прошу тебя, не слишком вумно.
— Видишь ли, мама, спид — это лишь частный слуай глобальной проблемы, над которой я думал долгие годы.
— А в чем смысл этой проблемы?
— В ее очевидности. Представь, что наша белая скатерть есть вся вселенная, еще до появления живой материи. Представила? Хорошо. А вот теперь я взял красные чернила и поставил на нее маленькую точку.
— То, что ты это можешь сделать, не сомневаюсь, — фыркнула мать.
— Подожди, мама, не перебивай. Я вполне серьезно. Так вот, эта маленькая точка — не что иное как символ живой материи. Самое интересное здесь в том, что ни скатерть, ни точка на ней не могут существовать друг без друга.
— По-моему, сынок, ты здесь перемудрил. Уверяю тебя, скатерть спокойно обойдется без грязной кляксы. Любая домохозяйка это скажет.
— Мусенька, родная, ты даже не знаешь, какую ты сейчас произнесла красивую мысль. Но разреши мне не останавливаться на ней. Лучше попытайся увидеть вместо этой чернильной точки весеннюю розу с нежнейшими лепестками, которая дрожит и благоухает тончайшим ароматом. Такую розу из сновидений однажды Бог бросил в холодную бездну мироздания, чтобы оно не задохнулось от одиночества. За долгие миллионы лет эта маленькая роза превратилась в прекрасный цветок мыслящей материи. Часть вошла во всеобщее, не утратив своей единичной особенности. Вселенная может прожить без цветка, а вот цветок, то есть наша земля, в результате парникового эффекта может прекратить свое существование.
— Какая-то страшилка у тебя получается, сынок, — поежилась мать. — Не мог бы ты мне более понятно объяснить, что к чему?
— Пожалуйста, мама. Вся суть этого закона в том, что тепло передается от более горячих тел к более холодным. И никогда наоборот. Постепенно температура в мире выравнивается, борьба противоположных частей гаснет, движение замирает. Все. Конец. Но только живая материя встает на пути этого неминуемого умирания.
— Сыночек, миленький, а как же предотвратить эту жуткую гибель? Я ведь не за себя пекусь, а за детей и внуков твоих. Есть ли выход из положения?
— Есть, мусенька. Есть два пути: сознательный и бессознательный. Первый путь указал еще Циолковский: завоевание или, лучше сказать, освоение космоса и перенос жизни в отдаленные уголки Вселенной. По-другому этот путь еще называется путь экстраполяции всего разумного в доступные уголки планетарных и звездных систем. Второй путь — путь «муравейника»: термоядерный взрыв Земли и превращение ее во второе солнце.
— Сыночек, а что я могу сделать, чтобы помочь людям избежать грядущей тепловой смерти? Поверь, меня это интересует больше, чем приготовление борща. Ведь я не за себя беспокоюсь.
— Роднуля, все, что могла, ты уже сделала. Все зависит от общечеловеческой морали, от выбора между Богом и Дьяволом. Если дремучие инстинкты возьмут верх, то человеческая цивилизация окажется топливом для Вселенной.
— Но ведь природе наплевать, какая мораль сегодня царит на ее дворе, — выдохнула мать.
— Правильно, мама. Природа равнодушна к морали. Но это на первый, поверхностный взгляд мы ей нужны как некий топливный материал для возжигания новой звезды. Но на самом деле, мы не знаем, какие катаклизмы происходят в ноосфере, когда здесь, на земле, мы вершим зло. Мы можем лишь догадываться, как кричит и корчится вселенная, когда нож входит в тело ребенка или старика, как невыносимо больно ей за наши кровопролитные победы. Мы еще не знаем космическую эволюцию зла, ее скрытое воздействие на все последующие этапы развития человеческой истории. Любое новое поколение уже изначально, от рождения, получает на генетическом уровне каинову печать от своих предков. И так из века в век.
— Я где-то читала, сынок, что, когда рубили березу, рядом стоящие с ней деревья плакали, их листочки мелко дрожали, а на экранах приборов, подключенных к ним, зашкаливало стрелки.
— Все правильно, мама. Вот это и есть радиация зла, радиация падения нашего духа.
— Скажи, сынок, а как ты полагаешь, запасы ядерного оружия, накопленные людьми, способны ли взорвать нашу планету? Или это чистейшая пропаганда?
— Нет, мама, не пропаганда. Более того, чтобы уничтожить самое себя, человечеству нет необходимости взрывать весь запас ядерного оружия. Не пройдет и дня, как и вся земля превратится в пылающую звезду. Баллистическая ракета сможет доставить боеголовку из Западного полушария в Восточное примерно за 20 минут. Спустя несколько минут после старта ракет нападающей стороны другая сторона в автоматическом режиме наносит ответный удар. В толще планеты, навстречу друг другу, пойдут ударные волны. Их встреча вызовет взаимное проникновение, усиление всплесков, как при встрече кругов на воде от двух брошенных камней. Всплеск ударных волн запустит реакцию дейтерия и лития, всегда имеющихся в земной мантии.
Уже сегодня геофизика доказала, что земля есть своего рода водородная губка, из которой более легкий водород постоянно улетучивается, а содержание дейтерия возрастает. За четыре с половиной миллиарда лет этот непрерывный процесс превратил нашу планету в ядерную пороховую бочку.

Сынок, получается, первый взаимный ядерный удар может оказаться последним? Я правильно тебя поняла?
— Правильно, мама. Бессмысленно будет нажимать второй или третий раз на ядерную кнопку. Достаточно одного раза.
— Но скажи мне, сынок, может быть, некоторые люди смогут укрыться и выжить?
— Все это чушь, маменька. Никто не спасется. Ненужными окажутся подземные бункеры для финансовой и политической элиты. Построенные в свое время в Москве, Средней Азии, Нью-Йорке и Токио, эти многометровые бетонные подвалы моментально рухнут, как карточные домики, заживо замуровав своих наивных пленников. Повторяю, никто не отсидится ни в бункере, ни на Полинезийских островах. Резонанс встречных ударных волн в земной коре — последнее событие в истории планеты Земля. Дальше начнется история одноименной звезды. Но без человека.
— И все-таки, скажи, сыночек, тогда на всей земле наступит «ядерная зима» и последние выжившие мутанты, закутавшись в лохмотья, будут бродить как звери и убивать друг друга, отнимая последний кусок хлеба?
— Мама, все это лживая кинематографическая чушь необразованных людей. Некому будет бродить, так как жизнь исчезнет моментально. Что касается «ядерной зимы», то и она сплошной вздор для обывателя. Не будет никакой «зимы». Будет огненная баня, в которой будет корчиться первый и он же последний планетарный костровой.
— Но ответь мне, Марэлэ, можно ли избежать всего этого? Неужели все так безнадежно?
— Можно, мама. И нужно. И чем скорее, тем лучше. Сила разума человека как раз и состоит в том, что бы сломать этот пиротехнический сценарий.

Она зевнула, подогнула под себя ноги калачиком и сквозь упавшую дремоту успела вяло пробормотать сыну:
— Спасибо, Марэлэ, утешил. Нет, ты все-таки не такой дурак, как я думала.

Сын накрыл ей плечи пушистым пледом, погладил по голове и вышел из комнаты. Голова матери лежала на прохладной подушке, почти не приминая ее.

И приснился ей сон. Будто она в каком-то огромном зале, по периметру которого шли ложи и балконы с лепниной в стиле барокко. Тяжелый красный бархат кресел, горящие бра и искрящиеся люстры, портреты выдающихся представителей культуры и искусства в массивных бронзовых рамах, знакомые и незнакомые лица государственных чиновников, генералов, артистов и писателей, вечерние дорогие наряды женщин — все это и многое другое окружило старую женщину, вынесенную по странному стечению обстоятельств в центр всеобщего внимания. Оказывается, в результате всенародного референдума из десяти кандидатур ее персона получила подавляющее большинство голосов, и вот с сегодняшнего дня она, Евгения Гольдберг, дочь старого раввина, расстрелянного в Бабьем Яру, впервые в истории России становится ее Президентом. Кто выдвинул ее кандидатуру и почему, она не знала. Почему народ России отдал ей, еврейке, пальму первенства, она тоже не ведала. Такое могло пригрезиться только в страшном сне! Еврейка — во главе русского народа. Нет, здесь без темной силы явно не обошлось.

(Но ей почему-то захотелось досмотреть этот сон во сне. Она не могла знать, что когда два сновидения сливаются в одно, то сама живая ткань мира, стоящая над ними, совершенно неправдоподобным, если не сказать более — сверхфантастическим образом приобретает такую конфигурацию и смысл, которые абсолютно нелогично, абсолютно абсурдно могут быть реализованы в самой жизни и, - как ни странно, быть основополагающим стержнем всего последующего хода ее движения).

Через какое-то время на сцену вышел постаревший экс-президент, упал перед ней на колени и стал просить у зала прощение за всех погибших на войнах в годы его восьмилетнего правления. Зал не простил. Рыдая и грозя кому-то невидимому кулаками, бывшее первое лицо государства уползло за кулисы. Затем выскочила труппа младостарореформаторов с новой концепцией развития экономического могущества России, но под улюлюканье и свист галерки была с позором изгнана.

Под барабанный бой и звуки горна по сцене прошел отряд пионеров, ведомый сыном юриста. Следы от грязных сапог строго вели на юго-восток в сторону Индийского океана. Еще не успели затихнуть последние слова песни «Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры, дети рабочих», как из-за занавеса, тявкая оглушительно клаксоном, выкатилась инвалидная коляска с Генеральным секретарем ЦК КПСС дедушкой Зю. В его загипсованных руках, перехваченных ржавыми цепями, стоял ночной горшок с полыхающими революционными гвоздиками. Одна половина лица генсека была парализована, вторая — покрыта сусальным золотом. Государственный симфонический оркестр под управлением Дарзинского грянул Интернационал: «Это есть наш последний и решительный бой!», который плавно перешел в печальный мотив «Позабыт, позаброшен с молодых, юных лет».

Спустя мгновение над трибуной взгромоздилась тучная фигура официального антисемита всея Руси и тайного осведомителя третьего отдела КГБ оберпрокурора Мошонкина-Выгузова. Он стал кричать, что три четверти его крови являются еврейскими, что он на самом деле обрезанный, как Сталлоне, Ван-Дамм и Карл Маркс. Он готов был уже засвидетельствовать свою принадлежность к еврейству, продемонстрировав свое «хозяйство», но тут в зале поднялся такой оглушительный рев, что он был вынужден ретироваться.

Еще не смолкли последние возгласы возмущения, как на просцениум шагнул Мандыба-Ухуев — лидер фракции русского пролетариата. Его лысая голова была точной копией члена без крайней плоти. Именно это биологическое тождество между тем, что еще за минуту до этого должно было предстать перед залом, и тем, что явилось ему на самом деле, вызывало среди присутствующих такой шквальный восторг, которому могли позавидовать любые прославленные гастролеры мировой попсы. Комизм ситуации был доведен до крайнего гротеска, когда Мандыба-Ухуев повернулся к залу спиной: его толстая задница напоминала два гигантских яйца, над которыми застыл багрово-синий цилиндр бесплечевого торса, обрамленный тремя складками кожи у основания брызгающей и воющей головы. «Ой, бабоньки, держите меня. Я сейчас кончу», — простонала одна сексапильная толстушка, рванув декольте платья до самого пупка, но тут же была подхвачена на руки двумя молодыми охранниками и выдворена из помещения.

Апофеозом этого грандиозного и экзальтированного действа явилось шествие 366 членов Государственной Думы. Слуги народа были измождены до предела. Глубокие морщины на лбах свидетельствовали о непрестанной работе мозговых извилин. Они с трудом влачили ноги. Желто-бледная кожа на их обнаженных спинах была устрашающе прозрачна. На впалых животах едва держались брюки. Их жалкий и понурый вид говорил о том, что все они, не жалея сил, денно и нощно трудились на благо своих многострадальных избирателей. Но самым замечательным, если не сказать больше, было то, что на спине каждого из депутатов находился тяжелый целлофановый мешок, набитый доверху сто долларовыми банкнотами, которые они получили от государства, и вот теперь, прозрев и устыдившись собственной нечестивости и алчности, решили на партийной сходке фракций вернуть сие богатство обратно, в национальную казну. Пример был настолько заразителен, что вызвал моментальный резонанс среди всех присутствующих. Тут же в нескольких местах зала были выставлены столы с большими открытыми ящиками. Со всех сторон к ним рванулся народ, срывая с себя драгоценные ожерелья, бриллиантовые колье, кольца, золотые подвески и цепи.

Нет-с, милостливый, не позволим-с. Вы и так-с наложили предостаточно. Дайте другим отметиться, — просвистела голове тощая профурсетка, бросив в ящик, как серсо, серебряный браслет.

— Мужчина, не щупайте мою грудь. Это не ваш кошелек, — простонала эстрадная дива в оранжевом парике, судорожно схватив и не отпуская чьи-то побелевшие пальцы. — Вы же видите, что на мне уже нет ни одного украшения.

Сжав его смущенные, мозолистые ладони, она стала судорожно щупать ими свои роскошные формы сантиметр за сантиметром, опуская их все ниже и ниже, до основания недовостребованной, истомленной плоти.

— Пусть он и нас, бесстыжий, проверит, — кинулись к певичке четверо малохольных нимфеток, нервно покусывая мелкими зубками острые плечи друг друга.
— Братцы, слушай сюда! — На стол вскочил загорелый матросик в рваной тельняшке и бескозырке, на ленточках которой можно было с трудом разобрать полуистлевшую надпись «Варяг». — Братаны, — просипел он. — Вырвем последние золотые челюсти и коронки на благо любимой Родины. — С этими словами он рванул плоскогубцами свою светозарную челюсть, которая, описав полукруг, точно шлепнулась в ящик с драгоценностями. Гримаса боли, исказившая его лицо, тут же перешла в благостную улыбку под воздействием принятия на грудь обжигающей сиреневой жидкости, доисторическое название которой «денатурат» почти ничего не говорило современникам.

Новый порыв энтузиазма, обращенный и погруженный в тайники российской ментальности, с неожиданной силой вызвал невиданный прилив героического явительства каждой затрапезной души в зале. В ящики уже летели не только золотые, серебряные фиксы, коронки, но и керамико-металлические протезы. Многие мужчины начали стаскивать с себя дорогие бостоновые и коверкотовые костюмы. За ними последовала и женская часть, обнажаясь до первобытного натурализма своей праматери. Здесь уже не само обнажение имело значение, как акт противостояния традиционным общественным правилам приличия, но безотчётная, никем и ничем не регламентируемая вольница восставшего духа, сама стихия вседозволенности вне зависимости от её последствий.

(Не этот ли пир страстей и безумств, не эта ли испепеляющая жажда противопоставить свое «я» всеобщему устоявшемуся миропорядку ввергает народные массы в пучину каннибализма и революций? Не потому ли всемирная пугачевщина, лишенная всяческой мало-мальской логичности, рано или поздно, но объективно заканчивается крахом?
Извините, тетя Женя, что автор нарушил Ваш сон. Лучше продолжим смотреть его вместе с Вами.)

Дарзинский в дамских панталонах и с одним эполетом на лысой макушке опять раскачивался на люстре с хрустальными подвесками. Его утробное хихиканье и лакейская агрессивность уже существовали сами по себе, вне всякой зависимости от происходящего внизу, да и, пожалуй, от него самого. Через несколько минут его фигура полностью исчезла, растворилась в хохоте и завывании, и лишь одна улыбка Чеширского кота продолжала тереться робкой тенью о края туманности Андромеды.

Ультрамодный театральный режиссер Миздюк Безродный в сопровождении десяти обнаженных геев согнулся пополам, медленно кружась вокруг собственной оси. Затем они пытались выпрямиться, застыть на месте и отдать честь своему предводителю. У них ничего не получалось, они шлепались голыми задницами на пол, но с настырным упорством опять вставали и продолжали вновь и вновь падать.

Тринадцать молодых каббаллистов, прекрасных, как нежная заря над бессмертным Иерусалимом, несли Тору в сопровождении тринадцати ветхозаветных ортодоксальных учителей. Их предводитель, седобородый и волоокий Роман Спектор, поигрывая указкой, нес огромную тринадцатую букву еврейского алфавита. Они сделали тринадцать кругов по периметру зала, тринадцать раз поцеловали привезенный в Россию тринадцатый камень из основания Стены Плача и ровно в тринадцать минут тринадцатого часа пополудни скрылись за тринадцатой дверью амфитеатра.

Треск электрических разрядов, вызванный внезапной вспышкой магнитной бури на солнце, заглушил шум в зале. Последовал еще один оглушительный разряд.

На сцене стояла одна лишь старая еврейка Евгения Гольдберг. По ее щекам текли слезы. Новый Президент России не могла представить, что ее инаугурация так позорно начнется и так карикатурно закончится. Но это было так. И тогда подошел к ней малый ребенок и утирал ей слезы и спрашивал ее:
— Что сделаешь ты, когда взойдешь на престол?

И отвечала ему женщина:
— Я сделаю так, чтобы все дети России были счастливы. — А что будет вторым шагом твоего правления? — снова спросил ее ребенок.

И ответила ему второй раз женщина:
— Распущу всю армию по домам. Введу строжайший запрет на использование ядерного оружия, одену и накормлю всех бедных и голодных, объявлю частную собственность священным правом каждого жителя государства, помогу науке и культуре занять достойное их место в обществе, немедленно прекращу войну в Чечне. Но главное, попытаюсь основательно разобраться с тем аследием, которое я получу.

И спросил ее ребенок в третий раз:
— А что еще ты сделаешь?

И ответила ему женщина в третий раз:
— Я создам «ареопаг мудрецов», без единогласного решения которого ни один закон, ни одно постановление не будет иметь силы. В него войдут самые умные, самые честные, самые порядочные люди России. Только тогда, когда между людьми будут царить любовь и сострадание, мудрость и уважение, мы сможем открыто смотреть в будущее. Только тогда мы будем достойны самих себя.
— Ты очень добрая, тетя. Таких не бывает в жизни.

Ребенок сладко зевнул, потянулся и растаял в темноте.

Евгения Гольдберг уже полчаса лежала с открытыми глазами. Обрывки сна еще тревожили сознание. Ей было почему-то весело и беззаботно, как бывает только в детстве. Когда вошел Марик, она поведала ему сон, опустив лишь эпизод встречи с ребенком. Тогда он спросил ее:
— Мама, скажи, а если на минуту представить, что тебя действительно избрали Президентом России, что бы ты сделала незамедлительно?
— Первое, что сделала бы я, так это отказалась от президентства.

В проеме полуоткрытой форточки лежала большая бархатная бабочка. Солнечные потоки ветра теплили и нежили ее заморские крылья, которые изредка подрагивали, как бы аплодируя миру за предоставленную им радость существования. И неважно, совсем неважно, что красавица-бабочка проживет всего три дня и что ее день пребывания на планете будет равен одной трети человеческой жизни. Дело ведь не в длительности времени, а в его качественной наполненности.

Илья Клейнер. 2004

Библиотека » Илья Клейнер. Преображение, или Борщ тёти Жени